Отрицание Турцией прошлого демографического насилия в регионе подпирает её территориальную фикцию о неоспоримой анатолийской и морской непрерывности, в то время как её формирующаяся доктрина «Голубой родины» (Blue Homeland / Mavi Vatan) извлекает современные права и притязания именно из этой фикции, пишет EUobserver.

Это не параллельные государственные проекты. Это один и тот же проект, действующий в разных регистрах — и один из них вот-вот станет законом.

В ближайшие недели парламент Турции, как ожидается, рассмотрит «Закон о морских юрисдикционных зонах» — законодательный акт, который кодифицирует турецкую доктрину «Голубой родины».

Представленный в мае Национальным центром морского и морского права Университета Анкары (DEHUKAM) и высокопоставленными фигурами из Совета по безопасности и внешней политике при аппарате президента, этот законопроект из 14 статей впишет во внутреннее законодательство позиции Турции по территориальным водам, континентальному шельфу и исключительной экономической зоне (ИЭЗ). В том числе в него включено утверждение о том, что острова не формируют континентальный шельф на равных условиях с материковой территорией.

Большинство наблюдателей сочтут это правовой кодификацией все более напористой морской доктрины. Однако это нечто гораздо более важное: законодательный продукт более длительного государственного проекта, который помогает формировать ту среду легитимности, в которой подобный ревизионизм становится управляемым, преподаваемым и юридически кодифицируемым.

Эта среда простирается далеко за пределы военно-морской стратегии. На протяжении десятилетий турецкие государственные институты, академические сети и платформы публичной дипломатии работали над нормализацией такой версии истории, в которой демографическое насилие 1914–1923 годов в Турции либо исчезает вовсе, либо преподносится как оборонительная национальная борьба.

Ежегодное заявление министерства иностранных дел Турции от 19 мая — публикуемое в день, когда Греция чтит память жертв геноцида понтийских греков — отвергает греческие памятные мероприятия как «безосновательные». Вместо этого оно требует признания зверств против турок и других этнических групп (начиная от Триполицкой резни 1821 года и заканчивая событиями в Западной Анатолии после 1919 года) и призывает Афины прекратить «эксплуатировать историю в политических целях».

Это не просто дипломатический шум. Это регулярное техническое обслуживание нормативно-идеологической базы.

Геополитический ревизионизм

Связь между этой инфраструктурой исторической памяти и морским законопроектом носит операционный характер. Оба они опираются на одну и ту же ревизионистскую предпосылку: огосударствленный исторический нарратив, в котором Турция предстает вечно ущемленной стороной, а потому имеющей право пересматривать результаты, которые она считает несправедливыми.

Исторический и геополитический ревизионизм — это не разные повестки дня. Это одна и та же повестка, артикулируемая с помощью различных инструментов.

Сам центр DEHUKAM иллюстрирует это наложение. Институт, представивший законопроект, занимается не просто изучением морского права; он производит карты, подкрепляющие юрисдикционные притязания Турции, и действует в тесной координации с президентскими консультативными структурами.

Публичную презентацию законопроекта возглавил исполняющий обязанности председателя президентского Совета по безопасности и внешней политике Чагры Эрхан (Çağrı Erhan), советник президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана по внешней политике. Историко-правовая и морская экосистема интегрирована изначально, по самому своему дизайну.

То же самое касается и языка, который её окружает.

В турецком официальном дискурсе период 1919–1922 годов описывается как «Война за независимость» против иностранного «вторжения», Лозаннский мирный договор — как постоянный источник несправедливых ограничений, а Средиземное море — как «Голубая родина».

Эти термины фигурируют в заявлениях министерств, школьных учебниках, публикациях англоязычных аналитических центров, а теперь — и в текстах законопроектов.

Это повторение не является риторической привычкой. Эта доктрина формулируется достаточно последовательно для того, чтобы к моменту внесения законопроекта данные термины воспринимались как нечто естественное, а не как предмет спора.

Ответ Европы?

Стандартный европейский ответ сводится к тому, чтобы рассматривать вопросы исторической памяти как дело историков, а вопросы морских границ — как предмет международного права.

Именно это разграничение (секторализация) и позволяет интегрированному турецкому проекту действовать беспрепятственно. Международное право исходит из предпосылки, что морские притязания опираются на юридические аргументы; у него гораздо меньше инструментов для взаимодействия с притязаниями, основанными на исторических предпосылках, которые сами по себе остаются неоспоренными в мейнстримном дискурсе.

Напрашивается одно возражение: пересмотр событий 1914–1923 годов в 2026 году — это историческая обида, а не современная политика. Однако такое возражение неверно трактует происходящее. Анкара не относится к этим вопросам как к делам минувших дней. Она ежегодно подтверждает свою позицию, кодифицирует смежные притязания на законодательном уровне и непрерывно инвестирует в распространение своего нарратива на международной арене.

Греческая сторона этой асимметрии заслуживает честного признания. Афины располагают меньшим государственным аппаратом и меньшим количеством инструментов для продвижения своего нарратива в мире; часть этого дефицита носит структурный характер. Но далеко не всё.

Греция обладает значительными активами, которые она не координирует между собой: это внушительная диаспора, архивные фонды в третьих странах, естественная солидарность с армянским и ассирийским движениями памяти, а также существующие исследовательские инфраструктуры, лишенные стратегического руководства. Проблема здесь отчасти кроется в возможностях, но в гораздо большей степени — в распределении ресурсов.

Отсюда прямо вытекает то, какой должна быть европейская политика. Если рассматривать закон о «Голубой родине» как чисто морской вопрос — и отвечать на него исключительно в терминах морского права, — это означает уступить саму аналитическую рамку еще до начала переговоров. Ответ только на правовом уровне оставляет нетронутой глубинную инфраструктуру, а значит, делает её доступной для следующей законодательной итерации.

В международной политике нарративные инфраструктуры — это не «мягкая сила». Это инфраструктура легитимности. Морской законопроект будет обсуждаться как правовой акт. Но его также следует читать как наглядное свидетельство того, как историческая память превращается в инструмент жесткого государственного управления (statecraft).