В последние десятилетия XX века популярной настольной геополитической игрой для многих подростков был «Риск» (Risk). Целью игры было мировое господство, а секрет успеха — предельно прост. Вы захватываете ключевое государство на карте, пытаетесь подмять под себя целый континент и дальше расширяетесь оттуда. Это напоминает  «Большую игру» — так в XIX веке называли соперничество за Центральную Азию, — только за кухонным столом: вы держите свои армии скрытыми, а затем наносите удар, пишет FT.

Примечательно, что оригинальная карта «Риска» с ее 42 территориями почти не изменилась с момента выпуска в 1957 году. Пора ее обновить. Почему в игре до сих пор нет обладающего ядерным оружием Пакистана? Его территория на доске «Риска» разделена между разросшейся до гигантских масштабов Индией, Афганистаном и необъятным «Ближним Востоком». Однако в реальной геополитической игре в «Риск» времен второго Дональда Трампа Пакистан активно позиционирует себя в качестве ключевого связующего звена. Заключенный в этом месяце оборонный пакт с Саудовской Аравией и Турцией — лишь последний по счету амбициозный маневр Исламабада.

Самым ярким примером стала ситуация в апреле, когда Пакистан задействовал свои связи с Америкой, Китаем и региональными державами, приняв у себя первые прямые переговоры между Вашингтоном и Тегераном со времен Исламской революции 1979 года. Прорыва достичь не удалось. Чиновники переживают, что этот тупик заставил их выглядеть нелепо; в итоге роль посредника фактически перешла к Катару.

Тем не менее сигнал был подан предельно четко. У Пакистана напряженные отношения с соседями — Индией, Афганистаном и Ираном, — однако он видит возможность играть более проактивную роль в мире. На бумаге это идеальная средняя держава формата «а-ля карт», способная выбирать, когда сближаться с Вашингтоном, а когда с Пекином, и сохранять открытыми каналы связи как с суннитскими монархиями Залива, так и с шиитским Ираном.

Внешнеполитический макиавеллизм на фоне внутреннего хаоса

Основания для включения Пакистана на доску «Риска» не имеют никакого морального измерения. Его полуфеодальная, управляемая военными политическая элита большую часть истории страны правила из рук вон плохо. Пакистан — крайне слабый управленец в финансовых делах. Один из министров с сожалением вспоминает первые десятилетия независимости, когда экономика страны порой выглядела лучше индийской; сегодня это лишь далекая мечта на фоне преодоления очередного кризиса с помощью кредитов МВФ.

Что касается демократических свобод, то пользующийся бешеным успехом лидер оппозиции Имран Хан, возможно, и был эксцентричным премьер-министром, но то, что он находится в тюрьме по, судя по всему, сфабрикованным обвинениям, вызывает ужас. В этом месяце в стране началась новая волна репрессий против СМИ. Все это до боли знакомо каждому, кто следит за Пакистаном на протяжении лет.

Но при всей своей внутренней неустроенности на международной арене Пакистан демонстрирует мастер-класс в стиле Макиавелли. В эпоху Трампа ценности явно не имеют никакого значения для государственного управления. Все, что имеет значение — это сделка. И это отлично подходит Пакистану, который заключает их: с Америкой — в сфере криптовалют и критически важных минералов, а также на мировой арене.

Меккское совместное оборонное соглашение (так называется новый пакт) — это очередной дипломатический па-де-де де-факто лидера Пакистана фельдмаршала Асима Мунира и его гражданского соратника премьер-министра Шахбаза Шарифа с момента возвращения Трампа к власти. Оба интуитивно и мгновенно уловили главный навык лести при общении с ним.

Новый пакт отражает то, как война против Ирана всколыхнула Персидский залив. Подписавшие его стороны фактически страхуют себя на случай утраты американского «зонтика безопасности». Их обещание «коллективного сдерживания агрессии» перекликается с лексикой НАТО, хотя этот пакт еще предстоит испытать на прочность.

Для Пакистана этот договор имеет особое значение. Даже ведя малоинтенсивную войну с Афганистаном, постоянно рискуя ввязаться в катастрофический конфликт с Индией и проводя кровопролитную контртеррористическую операцию в двух приграничных провинциях, Исламабад лелеет смелые амбиции вырваться из своего неблагополучного окружения. Чиновники мечтают о железнодорожном сообщении, соединяющем Центральную Азию с пакистанскими портами и открывающем новые рынки. Они надеются, что международные инвесторы воспримут недавнюю финансовую помощь от Саудовской Аравии как надежную подстраховку, которая побудит их взглянуть на страну по-новому.

Опасная реальность пакистанской «игры»

В настольной игре «Риск» победитель в конечном итоге задействует пехоту, кавалерию и артиллерию, добиваясь триумфа буквально броском кубиков. К несчастью для Мунира, реальная жизнь устроена гораздо сложнее. Он уже бросил войска на границу с Афганистаном, в провинцию Белуджистан и в контролируемый Пакистаном Кашмир, но не добился ничего, кроме потока гробов. Только в этом году погибло не менее 860 солдат и полицейских. Международный интерес к сделкам в горнодобывающей сфере пробуксовывает из-за проблем с безопасностью.

Пакистанские чиновники говорят, что вечная дилемма заключается в том, что именно взращивать — демократию или государство. Мунир считает правильным второй путь. Говорят, он наслаждается похвалами за свои геополитические маневры, которые действительно должны были бы принести Пакистану место на игровой доске «Риска». Однако его вотчина представляет собой пороховую бочку. Таков уж парадокс Пакистана.