Турция потратила четыре года на усиление своих позиций в противостоянии с иранским влиянием в Сирии, Кавказе и  Ираке. Убийство Хаменеи заменяет управляемого соперника, который был нужен Анкаре, на нечто гораздо более сложное для маневрирования, пишет Forbes.

Турция провела четыре года, выигрывая у Ирана. В Сирии, на Кавказе, в Ираке и по курдскому вопросу Анкара усиливала позиции в каждом театре, где Тегеран их терял.

Эта стратегия требовала определённого типа противника: достаточно слабого, чтобы проигрывать прокси-противостояния, но достаточно целостного, чтобы удерживать собственные границы. Удары в субботу могли лишить дееспособности именно такого противника. Президент Реджеп Тайип Эрдоган назвал их «глубоко тревожными». Министр иностранных дел Хакан Фидан в течение нескольких часов провёл телефонные переговоры с Ираном, Ираком, Саудовской Аравией, Египтом, Индонезией. Турция заявила, что «не находится на стороне какой-либо страны в этом конфликте». Каждое слово было выверено. Вопрос не в том, что сказала Турция, а в том, что сделает Анкара, когда соперник, который был ей нужен, исчезнет.

Среди всех региональных акторов, наблюдающих за Тегераном в эти выходные, Турция стоит особняком. Не потому, что ей есть что терять больше всего — у Ирака, возможно, уязвимость глубже, его шиитская политическая архитектура, сети Сил народной мобилизации и энергетическая зависимость находятся под прямой угрозой. Турция выделяется потому, что ни одно другое государство не имеет такой глубины контактов с тем, что осталось внутри Ирана.

Турецко-иранская граница — самая старая непрерывно управляемая граница на Ближнем Востоке — проведена в 1639 году, пережила распад обеих империй, которые её создали, и укреплялась при каждой смене режима в Тегеране. Структурная логика не менялась: соперничество, управляемое через общий интерес в сдерживании курдского фактора. Эта логика сохранялась после падения шаха, после подъёма КСИР и на протяжении десятилетия прокси-конкуренции в Сирии и Ираке. Она породила то, чего не предлагает ни одно другое двустороннее отношение в регионе — не доверие, а инфраструктуру.

Именно эта инфраструктура сейчас имеет значение. Спецслужбы Фидана выстроили контакты на нескольких уровнях КСИР — отношения, созданные за десятилетие его руководства MIT, которыми не располагает ни один другой министр иностранных дел стран НАТО.  В Турции одна из крупнейших иранских диаспор за пределами Ирана, а её глубокие связи с 12–20 миллионами этнических тюрков в северо-западных провинциях Ирана, ближайших к границе, дают Анкаре каналы в иранское общество, которые не обеспечит спутниковая разведка. И по курдскому вопросу — переменной, связывавшей эти два государства даже тогда, когда всё остальное их разделяло, — эволюция внутреннего процесса в Турции даёт Анкаре иные возможности, чем пять лет назад.

Четыре театра, четыре года — контролируемый расчёт Турции

Это можно назвать контролируемым продвижением, долгой игрой, тихо разыгрываемой одновременно на четырёх досках.

В Сирии Анкара поддержала коалицию, приведшую к формированию «Хайят Тахрир аш-Шам» и падению Асада в декабре 2024 года. Иран десителетиями инвестировал  миллиарды долларов в сохранение правительства Асада и, вместе с ним, сухопутного коридора к «Хезболле». Оба утрачены. Турция теперь опирается на сирийскую архитектуру безопасности и возглавляет рамки восстановления страны.

На Кавказе турецкие беспилотники Bayraktar и военные советники помогли Азербайджану взять Нагорный Карабах в 2020 году, что разрушило негласную стратегию балансирования Ирана в Южном Кавказе, сдерживавшую амбиции азербайджано-турецкой связности.

В Ираке проект «Дорога развития» — многомиллиардный коридор от Персидского залива к Европе через Анкару, подписанный с Багдадом, Катаром и ОАЭ — перестроил геометрию региональной торговли вокруг турецких интересов.

И прекращение огня РПК и призыв Абдуллы Оджалана к самороспуску в феврале 2025 года устранили главную внутреннюю уязвимость Турции — ту, которую Иран и его прокси использовали против Анкары три десятилетия.

Четыре театра. Четыре года. Анкара усилила позиции в каждом.

Но ключевое слово — усилила, а не закрепила. Каждый из этих успехов основывался на предположении, что Иран останется достаточно целостным, чтобы удерживать свои восточные границы, управлять курдскими движениями на северо-западе и обеспечивать поставки энергии через функционирующую инфраструктуру — достаточно слабым, чтобы проигрывать прокси-противостояния. Турция не стремилась разрушить государственный потенциал Ирана. Он был ей нужен. Субботние события изменили уравнение.

Курдская константа

Прежде чем анализировать действия Турции, важно обозначить то, на что она не пойдёт на компромисс — независимо от сценария в Тегеране.

На протяжении пятнадцати лет и всех региональных кризисов каждый расчёт турецкой внешней политики проходил через один фильтр: усиливает ли это курдский политико-военный потенциал у границ Турции или ослабляет? Это не одна из приоритетных задач. Это организующая логика.

PJAK — иранское подразделение РПК — остаётся значимой вооружённой структурой внутри Ирана. С 2014 по 2025 год на него приходилось около 70% курдских атак на иранские силы и около 80% потерь КСИР в этих столкновениях, при формальном режиме прекращения огня. 22 февраля была объявлена коалиция политических сил в Иранском Курдистане — за шесть дней до нынешних ударов — объединившая PJAK и четыре другие партии под единым командованием.

Ослабленный Иран удерживал границу. Государство без руководства — нет.

Сценарий действий Турции

Ответ Турции будет следовать модели, выработанной с 2011 года.

Сначала публичное осуждение — не потому, что Анкара возражает против стратегического результата, а потому что этого требует её внутренняя политическая коалиция. Осуждение ударов и одновременно осуждение иранских ответных атак — фирменный турецкий ход стратегической неоднозначности.

Затем — активация закулисных каналов. Контакты Фидана с иранским руководством сигнализируют: канал остаётся открытым вне зависимости от того, кто консолидирует власть. Послание одно: управление курдской границей — в обмен на управляемые отношения.

Третий шаг — экономическое позиционирование. Турецкие инфраструктурные компании быстро начинают подготовку к реконструкции. Коридор «Дорога развития» приобретает дополнительную стратегическую ценность при любых сбоях в Иране.

Однако этот сценарий создавался для другой ситуации.

Риски

Энергетический риск немедленный. Иран обеспечивает 15–16% поставок природного газа Турции по трубопроводу, контракт по которому истекает в середине 2026 года. Экстренные закупки возможны, но переходный период потребует значительных затрат на фоне инфляции около 45%.

Риск беженцев — политически экзистенциальный. Турция уже принимает около трёх миллионов сирийских беженцев. Волна в 3–5 миллионов из Ирана способна изменить внутренний политический баланс. Рассматривается вариант создания буферной зоны на иранской территории.

Азербайджанский фактор остаётся неопределённым. 12–20 миллионов азербайджанских тюрков на северо-западе Ирана — это инструмент давления при функционирующем государстве. В условиях коллапса управления — потенциальное массовое движение к турецкой границе.

Турция координирует действия с Азербайджаном и Ираком. Президент Эрдоган подтвердил, что ситуация на границе стабильна, но требует постоянного контроля.

Сценарий, который Турция представила в субботу, был рассчитан на управляемого соперника. Нейтралитет публично, позиционирование приватно, предложение посредничества, требование контроля курдского фактора.

События в Тегеране в ближайшие тридцать дней определят, остаётся ли этот сценарий применимым — или Турции придётся действовать в условиях, к которым её стратегия не готовилась: не соперник, теряющий позиции на условиях Анкары, а государство, теряющее устойчивость для всех одновременно.

Долгая игра внезапно стала гораздо короче.