Не став жителем Еревана, он давно перестал быть здесь туристом.  Потому и осмеливается дать столице собственное, личное имя, признается Андрей Иванов. 
А когда - давным-давно мной замечено - называешь город по-своему, между вами рождается тайна. 
«Это не первый мой любимый город – и раньше встречались другие существенные для меня места. Но однажды он добавился к прежним важным, дополнил их ряд, и вот вышел на первый план», - делится известный архитектор/урбанист в своей книге «Иереван».
О Ереване написано много, замечает он и тут же добавляет, однако об Иереване не писал никто.
«Это книга о моем личном, индивидуальном Ереване, городе во мне – о том, каким я его вижу, переживаю и выстраиваю внутри себя. Итак, все остальные - и Ереван», - объясняет Иванов.
Познакомившись с архитектором поближе, мне захотелось спросить, каким ему слышится армянский язык, какой город он считает городом души и почему после убийства семьи Аветисянов в Гюмри он изменил фото профиля в фейсбуке на «Я- Аветисян».

Архитектура города влияет на поведение и настроение живущих в нем людей?

Я бы не разделял архитектуру (лучше говорить – среду) города и горожан. Архитектура города не существует сама по себе, она не задается «извне», но создается  живущими в нем людьми. В итоге они – город и горожане – взаимоподстраиваются и формируют друг друга. Когда люди на подъеме, они создают хороший город с хорошей средой. И наоборот.

Сегодня Вы довольно часто приезжаете в Ереван, а впервые посетили столицу в 1984-ом году. Вы могли бы сравнить ваши впечатления от города тогда и сегодня?

Ереван 60-х – 80-х и Ереван 2010-х – разные города.

Первый -  целостный, целеустремленный, какой-то свободный и даже праздничный,  насыщенный актуальным современным искусством. Архитектурные прорывы тех лет – союзного, а то и мирового уровня – возникли благодаря конкретным ереванцам, и, я думаю, поднимали дух других горожан.

Нынешний Ереван – контрастный, разорванный, с преуспевающим, как бы элитарным  центром и явно отстающими, порой депрессивными окраинами. Кстати, и в самом центре сейчас складываются новые депрессивные анклавы. Для меня такое неуютное, неприятное место – многоэтажный жилой комплекс в бывшей Эриванской крепости. Мне жаль детей, которые вырастут в этом бездушном, нетворческом окружении.

(фото - Андрей Иванов)

Каков «психологический портрет» вашего Еревана?

Для меня это город всегда поначалу двойственный, поляризованный, рассеянный. Он бывает непреодолимо холодным, даже отталкивающим, и бывает невероятно теплым. Но я уже научился настраивать себя на него, собирать его для себя в каждый свой приезд, переходить от первого состояния ко второму и во втором оставаться, превращая его чуть ли не в нирвану.

Тут помогают любимые места –  я называю их «точки сборки» – и близкие люди. И тех и других уже довольно много, и я знаю, какому моему состоянию будет лучше соответствовать то или иное место, та или иная маленькая компания. И если есть возможность именно в таких местах и средах пребывать, то это уже однозначно теплый, добрый и даже радостный город.

Насколько мне известно, помимо Еревана, Вы были в других городах страны. По-вашему, сегодняшние армяне – люди счастливые? Или какие они?

Самое первое впечатление – в центре счастливые, на окраинах – несчастные.

Вот бразильцы – они счастливые.  И даже в бедности – радостные, веселые, красивые. А армяне? Ну как может быть «счастливым» столь древний народ, испытавший так много боли.  

Сегодняшние армяне, кроме вечных, отягчены еще и текущими проблемами, которых очень много, иначе бы не уезжали из страны по 40 тысяч человек в год.

Во всяком случае, дежурная «американская» улыбка здесь - редкость. Но я заметил: армянин становится счастливым, если он занят любимым делом, и оно у него спорится. А так бывает всегда, если он чем-то занят. И вовсе не обязательно бизнесом. Что угодно может быть: обувь чинить, обед готовить, строить дом, общаться с друзьями, пить вино – это же тоже дело!

(фото - Андрей Иванов)

Обращаясь к армянским друзьям, Вы используете распространенное у нас «джан». Какие еще слова или выражения вам нравятся? Каким Вам вообще слышится наш язык и можете ли Вы его отличить, скажем, от  грузинского?

Обращение «джан» мне действительно полюбилось. Вот в русском нет адекватного ему аналога. Это по-английски всем подряд можно писать «dear»,  а в русском нельзя сразу взять и сказать «дорогой». Тут тоже нельзя, но если собеседник уже более-менее близок, говорю или пишу так с огромным удовольствием. А еще в этом слове ощутим какой-то над-армянский, теплый общевосточный колорит и отблеск Платонова с одноименной повестью (повесть Андрея Платонова «Джан» - прим.ред).

Других армянских слов я почти не знаю. Армянский - трудный язык. Кажется, «сам собой» он никогда не выучится. «Дикая кошка – армянская речь», – прав был Мандельштам.

По слуху от других языков я его, конечно, уже отличаю. А уж по графике  - от вроде бы похожего грузинского алфавита – стопроцентно!

Какая из армянских легенд нравится Вам больше всего?

Легенда про Ахтамар. Она связывает важные для меня вещи: женщину, любовь, море, архитектуру (всегда представлял Тамар, ждущей своего возлюбленного в дворцовой башне), ну и, в конце концов, коньяк. Грустная, конечно, легенда. Но ведь всегда почему-то надеешься – уж с тобой-то такого никогда не случится. Посмотрим.

Следующий вопрос немного личный, но он из разряда «не могу не спросить». После убийства семьи Аветисянов в Гюмри, вы, наверное, единственный человек, кто изменил фото профиля в фейсбуке на «Я- Аветисян» по примеру «Je suis Charlie». Могли бы Вы разъяснить, почему это сделали и как отреагировали на это ваши знакомые?

Это этически сложный вопрос. Попробую вспомнить, что я тогда чувствовал. Мне было… не стыдно, нет, – совестно.

Совестно из-за того, что это ужасное убийство связывается с солдатом моего государства. И что моя страна фактически молчит. И что объектом поражения выбрано самое уязвимое для армян – дети. На этом стоит остановиться, пожалуй. Лучше процитирую свое стихотворение, появившееся в те дни в фейсбуке.

Как странно: я – Аветисян.

Но не Минас – Сережа.

Вчера я умер. Вышел в сад.

Стал яблоко или гранат.

С полупрозрачной кожей,

С карминным сердцем где-то в нем,

Проколотым штыком-ножом.

Что касается знакомых, они в основном промолчали, что мне хочется понимать не как равнодушие, а как принятие и уважение моей позиции.

И, наконец, последний вопрос - какой город вы можете назвать городом своей души и почему?

Мелитополь на юге Украины. Самое важное – первое – приобщение к Городу случилось там.

Там был мой мир – кусочек земли с двумя домами: Большим для молодой части семьи и Маленьким – для старой;  садом, в котором росли десятки черешен и абрикосов, два мощных ореха разных сортов, виноград на перголах (мне доставались тогда дамские пальчики, а взрослым – бутыли с вином, закопанные бабушкой в укромных местах сада от посягательств мужчин); с рассказами бабушки о войне (в подвале Большого дома она спасла десятки девушек с нашей улицы от угона в Германию – ложилась на крышку входа, смазывала кожу на локтевых сгибах едким раствором и говорила немцам – «тиф»).

А вокруг был огромный Город-мир – с парком, главным проспектом, кино, базаром, домами родственников. И вот в чем беда: от этих домов, этого места, этой семьи ничего не осталось. Кладбища... Пустота...

А в Ереване я каким-то чудом почувствовал дух того своего города, словно что-то родное узнал, скорее в среде, чем в людях. Хотя и там, и тут люди похожи – южные. Вот почему мне так больно переживать ереванские утраты – дома Африкянов, домика на Бузанда 107.

Что же получается – нет в мире существующего города моей души? Как же так? Не должно быть такого. И потому я пишу книги, создавая «город души» с помощью слов и фотографий.Так родился мой «Иереван». И я буду очень рад, если кто-то, заглянув в эту книгу, вернется потом в реальный город и увидит – город души есть.

(Гюмри, фото - Андрей Иванов)